Русь Православная

номер 61-62 за июль-август 2002 г.

Дискуссионная трибуна

Игумен АЛЕКСИЙ (Просвирин)

КРОВАВЫЙ ТИРАН ИЛИ "ДЕРЖАВНЫЙ ИГУМЕН"?
 

Прежде, чем приступить к дискуссии по существу вопроса, я считаю необходимым сделать несколько предварительных замечаний.
Речь пойдет об упорно муссируемой определенными кругами 'проблеме' авторства книги 'Самодержавия духа'.
Если г-н Коробьин желает разбирать текст этого труда по существу, то к чему тогда все намеки на то, что приснопамятный Владыка Иоанн не является его автором? Если, по словам Коробьина, Митрополит Иоанн при жизни был знаком с вариантом его статьи, то что же мешало ему тогда же поинтересоваться у Владыки, является ли он в действительности автором данного труда, или нет? И было ли уже в том варианте статьи высказано сомнение в авторстве Митрополита? И как, в таком случае, отреагировал на эти сомнения сам Владыка Иоанн?


В любом случае, в этой ситуации заявлять - через несколько лет после смерти автора, когда тот уже ничего не может опровергнуть - что он, Коробьин, 'имеет основания считать', будто 'книга не во всем объеме была написана Его Высокопреосвященством', по меньшей мере непорядочно.

После своей кончины - впрочем, так было и при жизни - Митрополит Иоанн мешает слишком многим. Отсюда все эти нечистоплотные попытки 'подредактировать' его высказывания, его точку зрения на русскую историю и на иные злободневные вопросы нашей сегодняшней жизни. Отсюда же и стремление внушить читателям, будто бы книги Митрополита Иоанна вовсе не отражают его действительных взглядов и убеждений...

Каждому оппоненту петербургского старца приходится выбирать: либо серьезно дискутировать с ним по существу проблем (на что решаются очень немногие), либо прикрыть свою неготовность к такого рода честным спорам апелляцией к слухам и сплетням, упорно муссируемым в среде московской околоцерковной 'тусовки'. И г-н Коробьин (вольно или невольно - Бог весть) присоединился к таким известным гонителям Владыки Иоанна как митрополит Владимир (Котляров), митрополит Кирилл (Гундяев) и другие лидеры современных церковных обновленцев и либералов. Что ж - Бог ему судья...

Впрочем, перейдем к конкретным обвинениям.

Георгий Коробьин предъявляет Митрополиту Иоанну две главные претензии.

Во-первых, утверждает он, митрополит допустил самочинный пересмотр церковного предания, 'запечатленного в житиях святых, в канонах, тропарях и кондаках... основанный на произвольном толковании событий и выдвижении собственных версий в угоду выдвинутой концепции о праведности царя', который 'может привести к весьма душевредным последствиям.

Во-вторых, г-н Коробьин настаивает на том, что в книге владыки были искажены многие исторические факты. Он прямо заявляет, что цель его статьи - 'предоставить читателям 'Самодержавия духа' ознакомиться с теми фактами, которые не были представлены в книге или получили в ней освещение, противоречащее церковной традиции'.

Пожалуй, именно с этого - то есть с исторических фактов - мы и начнем с помощью Божией. Благослови, Господи!

 

ФАКТЫ И ЭМОЦИИ

Первое, что бросается в глаза человеку, знакомому с методологией научного исторического поиска, при чтении статьи Георгия Коробьина - это полное отсутствие каких-либо ссылок на первоисточники. Во избежание недоразумений поясним, что в данном случае к историческим первоисточникам, на которые может в той или иной степени опираться беспристрастный историк, принадлежат летописи, официальные документы, воспоминания современников и, в меньшей степени, народный фольклор.

Претендуя на серьезный исторический анализ, г-н Коробьин, тем не менее, не дает ни единой конкретной ссылки на исторические документы. В качестве документальной основы такого анализа в тексте фигурируют лишь Карамзин, М.Толстой, митрополит Макарий и регулярные отсылки к неназванным летописям, подтверждающим, в частности, что в Москве в 1571 году сгорело аккурат 800000 горожан.

Видимо, знакомство автора с эпохой Ивана Грозного ограничивается именно этими тремя авторами. Подобного багажа, быть может, и хватает для преподавания в семинарии, но совершенно недостаточно для мало-мальски серьезного исторического анализа произведений митрополита Иоанна. По сути, вся статья Г.Коробьина сводится к вольному пересказу советских учебников истории - с добавлением некоторых фактов из собрания житий святых, изданных в начале нашего века московской синодальной типографией.

Отсутствие научного анализа автор пытается компенсировать собственными эмоциями. При чтении статьи ясно чувствуешь, что он с трудом сдерживает раздражение, а порой - откровенную неприязнь. Все эти недостатки неизбежны в произведении художественном или публицистическом, но там, где дело касается научно установленных исторических фактов, следует быть все же сдержаннее и объективнее.

Тем более неприемлемым для историка выглядит и такой прием, как откровенное искажение смысла разбираемого текста, которым, к сожалению, г-н Коробьин тоже пользуется. Например, он пытается представить дело таким образом, будто бы митрополит Иоанн в основание своего труда кладет исключительно работы 'террориста' Михайловского, советского академика Веселовского и еврея Альшица. Между тем любой, кто не поленится самостоятельно прочитать книгу 'Самодержавие духа', увидит: владыка Иоанн ссылается на них только как на ученых, 'не имевших никаких оснований симпатизировать русскому самодержавию' и тем не менее 'невольно свидетельствовавших о несостоятельности богоборческих научных концепций' (стр 133).

Кроме того, следует отметить, что подход Георгия Коробьина к анализу книги митрополита Иоанна носит следы отчетливых либерально-гуманистических идеологических пристрастий. Во всяком случае, он совершенно серьезно пытается рассматривать плоды опричнины - да и вообще всей системы репрессивных органов русского государства середины XVI века - с высоты понятий 'прав человека' и правовых процедур нашего времени. Иначе невозможно понять, почему он пишет, что Грозный казнил своих подданных 'без суда и следствия', в то время как и суд, и следствие царь Иоанн производил в полном соответствии с юридическими нормами своей эпохи.

Эти нормы, конечно, сильно отличаются от нынешних, но при чем здесь 'царская жестокость'? Добавим, кстати, что за все время царствования Иоанна IV было казнено народу меньше, чем за одну только знаменитую 'варфоломеевскую ночь' во Франции. А если еще вспомнить, что в отличие от 'просвещенной' Европы, Россия того времени не знала ни инквизиции, ни кровопролитных религиозных войн, то следует признать, что 'режим Грозного' был одним из самых мягких режимов в тогдашней Европе.

Мало того. Система государственного управления, которую выстроил Грозный царь, была гораздо более демократична, чем в большинстве европейских монахий! Даже известный исследователь этой эпохи Р.Скрынников, в целом поддерживающий традиционную трактовку образа Иоанна IV, признает, что именно в его царствование произошло 'развитие соборной практики' и 'впервые широкое представительство на земском соборе получили дворяне, а также верхи посадского населения... Компетенция соборов расширилась... Высшие сословия получили возможность участвовать в обсуждении политики правительства' ('Царство террора' Спб, 1992, с. 298).

Впрочем, г-н Коробьин, похоже, имеет претензии не только к Иоанну IV, но и к институту самодержавной монархии в целом. Когда он пишет, что Грозный царь 'вообразил, что властью сана подобен Богу', он, видимо, даже не подозревает, что такое убеждение, свойственное вообще всем благочестивым русским Государям, полностью соответствует церковному вероучению. Православный Самодержец, Помазанник Божий, приявший свою власть от Царя Небесного, действительно есть Его земной образ и властью своей подобен Всевышнему.

Подтверждение этому можно найти у многих Угодников Божиих, например - у святителя Филарета Московского, святого праведного Иоанна Кронштадтского, у оптинских старцев и т.д. Надо только хорошо понимать, что подобен не значит равен! Каждый из нас подобен Богу, ибо сотворен 'по образу и подобию' Его, но только полный безумец может решиться утверждать свое равенство с Божеством...

Теперь попробуем разобрать те конкретные примеры 'зверств' Иоанна Грозного, которые приводит в своей статье Г.Коробьин. И, главное, постараемся выяснить, каков первоисточник этих сведений, насколько он достоин доверия, то есть объективен и беспристрастен.

Начнем по порядку. 
 

ДЕЛО МИТРОПОЛИТА ФИЛИППА

Автор утверждает, что священномученик Филипп, митрополит Московский, был 'по воле Ивана Грозного лишен сана, сослан в тверской Отрочь монастырь, где и был умучен по приказу царя'. Сами факты - лишен сана, сослан, умучен - в этом случае никакого сомнения не вызывают. Доказательства требует лишь обвинение Ивана Грозного в том, что все это совершилось по его прямому повелению.

И вот здесь-то нас поджидает масса неожиданностей.

Так, тот самый Р.Г.Скрынников, которого сам Коробьин хвалит за 'замечательную фактологическую полноту', признает: 'Вопреки традиционным представлениям, Филипп Колычев едва ли был инициатором выступления против опричнины' ('Царство террора', с. 292), а в Государе Иоанне IV отмечает 'искреннюю веру и преданность Православной Церкви' (с. 291)

Вообще же сведения о деле митрополита Филиппа, обросшие за столетия целым ворохом совершенно бездоказательных деталей, восходят к четырем первоисточникам. Это новгородский летописец, воспоминания двух иностранцев, пытавшихся сделать карьеру в Москве - И.Таубе и Э.Крузе, соловецкое 'Житие Филиппа' и сочинения князя Курбского.

Новгородские летописи говорят о произошедшем кратко. Это и неудивительно: их составитель пишет с чужих слов, достоверно о том, что произошло вдали от Новгорода - не знает, да и вообще Москву, как вечную угрозу новгородским вольностям, сильно недолюбливает. А потому охотно вставляет в свои записи все слухи, порочащие опасных соседей. В общем, понятно, что изучать историю Москвы по новгородским первоисточникам не стоит - слишком предвзяты.

Сочинения Таубе и Крузе гораздо более подробны. Но их достоверность, увы, оспаривается даже Скрынниковым, отмечающим 'весьма тенденциозный' характер этого документа.

Житие митрополита Филиппа написано соловецкими иноками много позже, почти через три десятилетия после кончины митрополита. Оно содержит множество искажений и, как отмечает все тот же Скрынников 'давно ставило исследователей в тупик своей путаностью и обилием ошибок'.

Что касается сочинений князя Курбского, то о нем хорошо сказал митрополит Иоанн: 'Доверенный друг Иоанна, наместник царя в Дерпте, тайно, ночью, оставив жену и девятилетнего сына, ушел к литовцам. Мало того, что он изменил царю, Курбский предал родину, став во главе литовских отрядов в войне с собственным народом... Для Курбского действительное положение дел не имело значения. Ему важно оправдать себя и унизить Иоанна'. Короче, изучать эпоху Грозного по сочинениям Курбского все равно, как если бы кто взялся писать историю Великой Отечествнной войны со слов генерала Власова...

Все эти четыре первоисточника полны взаимных противоречий. Если мы решим признавать достоверными лишь те факты, которые в них трактуются одинаково, то в 'сухом остатке' получим краткий рассказ о том, как митрополит Филипп пал жертвой острого конфликта, разразившегося в высших слоях московской знати и придворного духовенства. И не более того.

На основании этой бесспорной фактической канвы Георгий Коробьин имеет полное право отстаивать общеупотребительную версию о том, что во всем виноват Иван Грозный. Только не надо выдавать эту версию за истину в последней инстанции! Владыка Иоанн имеет ничуть не меньше прав предполагать, что святитель Филипп пал жертвою заговора, составленного врагами Грозного и направленного на ослабление самодержавной власти царя, на разрыв его союза с Церковью как основы этого самодержавия. И никакого нарушения церковной дисциплины, никакого 'пересмотра церковного предания' здесь нет и в помине!
 

ПОЗИЦИЯ ЦЕРКВИ

Более того, необходимо отметить, что попытка г-на Коробьина выдать свою версию за мнение Церкви совершенно безосновательна.

Вообще все 'обличительные' речи против Ивана Грозного, которые якобы произносили различные праведники и которые приводит в своей статье г. Коробьин, ни в коем случае не отражают мнения Церкви по этому поводу. Они почерпнуты им либо из учебников церковной истории (например, у М. Толстого), являющихся скорее литературными произведениями, нежели историческими исследованиями в строгом смысле этого слова, либо из различных - литературных же - версий жития русских подвижников благочестия, отредактированных составителями уже в ХХ веке. И в том, и в другом случае эти тексты не имеют никакого канонического достоинства и не могут претендовать на то, что содержат строго церковную точку зрения.

Показательно, кстати, что святитель Димитрий Ростовский, составитель последнего канонически безупречного текста Четьих Миней, ни словом, ни намеком не упоминает о том, что царь как-либо причастен к кончине митрополита. Нет в житиях святителя Димитрия и упоминания о том, что Грозный казнил преп. Корнилия. Нет и других событий и обстоятельств, которые Г. Коробьин считает, видимо, сами собой разумеющимися, ибо не приводит в подтверждение их никаких доказательств.

Из всех приведенных им церковных аргументов внимания заслуживают только три:

- Церковная служба святителю Филиппу, тексты которой подтверждают виновность царя в смерти митрополита;

- Кондак Блаженному Николаю Псковскому, Христа ради юродивому;

- Монастырское предание Псково-Печерского монастыря и служба преподобному Корнилию.

На них-то мы и остановимся подробнее.

Проще всего дело обстоит с кондаком блаженному Николаю. Там действительно сказано: 'Чудотворец явися Николае, цареву державу и смысла свирепство на милость обратив'. Но делать на основании одной этой строчки выводы о всей деятельности Грозного, согласитесь, несколько опрометчиво.

Во-первых, как следует из кондака, царь внял словам блаженного Николая и сменил гнев на милость - а это говорит в его пользу и рисует Иоанна человеком скорее благочестивым, нежели кровожадным.

Во-вторых, церковнославянское словосочетание 'смысла свирепство' точнее всего переводится на современный русский язык как 'свирепость мысли', а это тоже говорит о том, что никаких жестоких дел царем совершено не было. Что же касается обличений, приписываемых святому ('людей губишь и кровь христианскую пьешь, и суда Божия не боишься') то они, как уже говорилось, являются чистой воды литературой и никакими достоверными первоисточниками не подтверждаются.

Несколько сложнее решить вопрос с преподобным Корнилием Псково-Печерским, прославляемым Святой Церковью в качестве священномученика. Хотя, надо сказать, что единственная летописная строка, в которой говорится - да и то иносказательно - о кончине игумена, дошла до нас только в пересказе Карамзина. Зато в царском синодике есть поминание 'изо Пскова Печерскаго монастыря игумена архимарита Корниля'.

Так что скорее всего он был казнен по ложному подозрению в измене. Но при всем том весьма сомнительно, что эту казнь следует вменять в вину персонально Ивану Грозному. Тем более, что не существует никаких достоверных свидетельств, подтверждающих, будто царь лично мучил игумена, как о том пишет Г. Коробьин. И уж конечно не может рассматриваться в качестве серьезного церковно-канонического аргумента текст службы, составленный насельниками монастыря уже в наши дни, хотя бы и с самыми благими намерениями...

Наконец, о службе священномученику Филиппу, митрополиту Московскому. Ирония Коробьина, предлагающего 'дождаться соборного решения, которое бы изменило службу священномученику и объявило всему народу церковному, что все это было заурядной выдумкой', здесь совершенно неуместна.

Во-первых, соборное решение необходимо для корректировки лишь тех богослужебных текстов, которые соборно же и утверждались. Что же касается службы священномученику Филиппу, то она никогда соборно не утверждалась, ибо была составлена в те времена, когда церковные соборы вовсе не собирались.

Во-вторых: а что, собственно говоря, надо поменять в службе, если мы примем концепцию, изложенную в 'Самодержавии духа?' О святителе Филиппе в стихирах сказано буквально следующее: 'Мужеством твоим царя удивил еси, ярость его на кротость преложити моля, купно и претя, за еже неправедно престола и паствы тя лишив, он посла Твери града в монастырь, нарицаемый Отрочь, идеже неправедно смерть приял еси...'

Здесь сказано, что царь напрасно не послушал увещеваний митрополита и несправедливо сослал его в Тверь. Никаких подтверждений жутких рассказов о том, как Малюта по повелению царя задушил святителя, отыскать тут невозможно.

Зато в исторических документах можно найти подтверждения тому, что сам Иоанн IV понимал всю нелепость разрыва со святителем Филиппом и пытался исправить ошибку. Никто иной, как князь Курбский, сообщает о том, что царь 'аки бы посылал до него (т.е. митрополита Филиппа - иг. А.) и просил благословения его, такоже и о возвращению на престо его'. Учитывая это, отношения царя с митрополитом предстают перед нами совсем в ином свете. И не случайно после смерти Филиппа Грозный наложил суровую опалу на всех его недругов и гонителей. Об этом, кстати, сказано и в синодальных Четьях-Минеях, на которые так любит ссылаться Г. Коробьин.

 

НОВГОРОДСКОЕ ДЕЛО

Теперь обратимся к тем свидетельствам о 'кровожадности' царя, которые связаны с так называемым разгромом Новгорода. Здесь, как и прежде, нам необходимо отделить бесспорные исторические факты от позднейших домыслов и наслоений.

Прежде всего надо сказать, что к возникновению 'новгородского дела' ни сам царь, ни его опричники не имеют никакого отношения. Дело об измене новгородцев возникло в земщине. Его началом послужил донос, поступивший из самого Новгорода и обвинявший новгородцев в желании отложиться от Москвы и уйти под власть иноземцев.

Документы о новгородской измене представил царю глава земского Поместного приказа В.Степанов. Кроме того, существовали подозрения о том, что новгородская верхушка находилась в сговоре с двоюродным братом царя, князем Владимиром Андреевичем.

Душераздирающее известие о том, что разгром Новгорода начался с массового избиения духовенства на площади, восходит к новгородским летописям. Однако даже по мнению столь уважаемого Коробьиным Скрынникова оно недостоверно ('Царство террора', с.363). Никто монахов не убивал. Расследование по делам новгородского духовенства длилось целый год.

Столь же недостоверно известие об ужасах резни, якобы учиненной опричниками среди горожан. Новгородский летописец говорит, что опричники, разъезжая по реке на лодках, топили в Волхове связанных по рукам и ногам женщин и детей, добивая топорами и рогатинами тех, кто сумел выплыть. А дело было, надо вам заметить, в январе месяце. Между тем известно, что зима в 1570 году, когда происходили все эти события, выдалась необыкновенно суровая, и река была покрыта толстым слоем льда.

Что касается Пимена, то царь не только не способствовал его 'немыслимому поруганию', как о том пишет Г.Коробьин, но наоборот, защищал архиепископа и просил о смягчении тех прещений, которые наложил на него церковный Собор! Будучи в Новгороде, Грозный получил определение архиерейского собора из Москвы, которым Пимен 'за его бесчинье' запрещался в священнослужении и извергался из сана. Что же сделал царь? Он известил московского митрополита Кирилла, что в соответствии с решением Собора 'архиепископу Пимину служити не велено', но при этом просил не лишать его священного сана: 'А сану б с него до подлинного сыску и до соборного уложенья не снимати'...

Что же получается в итоге? Получается, согласно синодику, что по делу о Новгородской измене казнено было 379 человек. Тоже, конечно, немало, но все же не идет ни в какое сравнение с теми 'тысячами жертв', которые приписывают Грозному царю его недруги.

А в числе таковых немало иностранцев, чьи 'свидетельства' так охотно цитируют нынешние единомышленники г-на Коробьина. Однако их недобросовестность настолько очевидна, что серьезные историки вынуждены все же ее признавать.

Так, Таубе и Крузе сообщают, например, о том, что в Новгороде после царских казней 'не осталось ни одной иконы, ни колоколов, ни церковной утвари'. Приводя это сообщение, тот же Скрынников называет их сообщение 'памфлетом', да и в других местах часто оговаривается, ссылаясь на столь предвзятые описания. Другой иностранец, Штаден, автор леденящих душу подробностей о зверствах опричников, судя по всему - вообще шпион и отменный лжец. Академик Веселовский не зря назвал его 'глупым и пошлым иностранцем', который в том, что происходило вокруг него, совершенно не разбирался. Следующий 'свидетель' опричных зверств в Новгороде - англичанин Горсей, сообщающий нам, что там было убито - не много, ни мало - 700 тысяч человек!
 

СЫНОУБИЙСТВО, КОТОРОГО НЕ БЫЛО 

В этом пункте обвинения Г. Коробьина выглядят особенно недобросовестно. Он не слишком утруждал себя какими-либо доказательствами. В этом же случае он решил и вовсе обойтись без них. Иронизируя по поводу скудости 'документальной основы' митрополита Иоанна, он не удосужился привести в противовес ей хоть какую-нибудь собственную! Поскольку такой манере вести дискуссию противопоставлять какие-либо исторические аргументы бесполезно, я просто процитирую то место 'Самодержавия духа', где митрополит Иоанн говорит об этом мнимом 'сыноубийстве'.

'Монах-иезуит Антоний Поссевин приехал в Москву в 1581 году, чтобы послужить посредником в переговорах русского царя со Стефаном Баторием, польским королем, вторгшимся в ходе Ливонской войны в русские границы, взявшим Полоцк, Великие Луки и осадившим Псков. Будучи легатом папы Григория XIII, Поссевин надеялся с помощью иезуитов добиться уступок от Иоанна IV, пользуясь сложным внешнеполитическим положением Руси. Его целью было вовсе не  примирение  враждующих, а подчинение Русской Церкви папскому престолу. Папа очень надеялся, что Поссевину будет сопутствовать удача, ведь Иоанн Грозный сам просил папу принять участие в деле примирения, обещал Риму дружбу и сулился принять участие в крестовом походе против турок.

'Но надежды папы и старания Поссевина не увенчались успехом, - пишет М. В. Толстой. - Иоанн оказал всю природную гибкость ума своего, ловкость и благоразумие, которым и сам иезуит должен был отдать справедливость.., отринул домогательства о позволении строить на Руси латинские церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей на основании правил Флорентийского собора и не увлекся мечтательным обещанием приобретения... всей империи Византийской, утраченной греками будто бы за отступление от Рима'.

Известный историк Русской Церкви, Толстой мог бы добавить, что происки Рима в отношении России имеют многовековую историю, что провал миссии сделал Поссевина личным врагом царя, что само слово 'иезуит' из-за бессовестности и беспринципности членов ордена давно сделалось именем нарицательным, что сам легат приехал в Москву уже через несколько месяцев после смерти царевича и ни при каких условиях не мог быть свидетелем происшедшего... Много чего можно добавить по этому поводу. Показательна, например, полная неразбериха в 'свидетельствах' о сыноубийстве.

Поссевин говорит, что царь рассердился на свою невестку, жену царевича, и во время вспыхнувшей ссоры убил его. Нелепость версии (уже с момента возникновения) была так очевидна, что потребовалось 'облагородить' рассказ, найти более 'достоверный' повод и 'мотив убийства'. Так появилась другая сказка - о том, что царевич возглавил политическую оппозицию курсу отца на переговорах с Баторием о заключении мира и был убит царем по подозрению в причастности к боярскому заговору. Излишне говорить, что обе версии совершенно голословны и бездоказательны. На их достоверность невозможно найти и намека во всей массе дошедших до нас документов и актов, относящихся к тому времени.

А вот предположения о естественной смерти царевича Ивана имеют  под собой документальную основу. Еще в 1570 году болезненный и благочестивый царевич, благоговейно страшась тягот предстоявшего ему царского служения, пожаловал в Кирилло-Белозерский монастырь огромный по тем временам вклад - тысячу рублей. Предпочитая мирской славе монашеский подвиг, он сопроводил вклад условием, чтобы 'ино похочет постричися, царевича князя Ивана постригли за тот вклад, а если, по грехам, царевича не станет, то и поминати'.

Косвенно свидетельствует о смерти Ивана от болезни и то, что в 'доработанной' версии о сыноубийстве смерть его последовала не мгновенно после 'рокового удара', а через четыре дня, в Александровской слободе. Эти четыре дня - скорее всего, время предсмертной болезни царевича.

В последние годы жизни он все дальше и дальше отходил от многомятежного бурления мирской суеты. Эта 'неотмирность' наследника престола не мешала ему заниматься государственными делами, воспринимавшимися как 'Божие тягло'. Но душа его стремилась к Небу. Документальные свидетельства подтверждают силу и искренность этого стремления. В сборниках библиотеки Общества истории и древностей помещены: служба преподобному Антонию Сийскому, писанная царевичем в 1578 году, 'житие и подвиги аввы Антония чудотворца... переписано бысть многогрешным Иваном' и похвальное слово тому же святому, вышедшее из-под пера царевича за год до его смерти, в 1580 году. Православный человек поймет, о чем это говорит.

Высота духовной жизни Ивана была столь очевидна, что после церковного собора духовенство обратилось к нему с просьбой написать канон преподобному Антонию, которого царевич знал лично. 'После канона, - пишет Иван в послесловии к своему труду, - написал я и житие; архиепископ Александр убедил написать и похвальное слово'. В свете этих фактов недобросовестность версии о 'сыноубийстве' и о жестокости царевича ('весь в отца') кажется несомненной'.

Любопытно, что одной из популярных народных песен ХVI века стала песня о гневе Грозного на сына. О Грозном царе в народе вообще сложили множество песен. Эту - наиболее авторитетные исследователи (Б.Н.Путилов) предлагают 'рассматривать как произведение с вполне вымышленным сюжетом'.

Но нам в данном случае интересна не историческая достоверность сюжета, а то, каким запечатлелся образ Ивана Грозного в народном сознании. А он весьма далек от образа кровожадного тирана. Содержание песни таково: царь Иван Васильевич вывел измену из Новгорода и Пскова и задумался, 'как бы вывесть измену из каменной Москвы'? Малюта Скуратов постарался обратить гнев царя против сына: 'Ах ты гой еси, царь Иван Васильевич! Не вывесть тебе изменушки до веку. Сидит супротивник супротив тебя...' Грозный поверил было навету и повелел казнить сына 'на Луже поганой'. Но за царевича вступился боярин Никита Романович: 'Ты Малюта, Малюта Скурлатович! Не за свой ты кус принимаешься, ты етим кусом подавишься!' Разобравшись в клевете, царь прощает сына.

 

КАЖДЫЙ СУДИТ ПО СЕБЕ

Наконец, о седмибрачии царя. Рассуждая на эти темы, необходимо иметь в виду две вещи. Во-первых, страсти действуют в душе у каждого из нас. Целомудрие, по учению Святых Отцов - состояние сверхъестественное, для падшего человеческого естества невозможное. Стремиться к нему должно всеми силами, но даровать эту добродетель человеку может только Сам Господь. Во-вторых, сколько бы раз ни был женат царь Иван Васильевич, это не имеет никакого отношения к россказням о его жестокости.

Когда Г. Коробьин говорит о насильном пострижении жен Грозного в монашество, неплохо было бы сослаться на источник. Особенно учитывая исторические примеры, подтверждающие, что русские царицы зачастую делали это совершенно добровольно (достаточно вспомнить первую жену Владимира Крестителя Рогнеду - в иночнстве Анастасию или Ирину - супругу царя Феодора Иоанновича).

Вообще неряшливость в таком деле непростительна. Так, например, когда читаешь безапелляционные сообщения г-на Коробьина о том, что 'опричников в народе считали кромешниками и называли слугами сатаны', невольно так и подмывает спросить: Вы, простите, это сами, собственными ушами слышали?

Конечно, семейная жизнь Иоанна IV далека от церковного идеала, но делать из это вывод о 'распутстве' царя вряд ли стоит. В браке люди живут по разному. Тут, наверно, каждый судит по себе... Напомним, кстати, что царь исправно обращался за благословением очередного брака к Церкви. И получал его. В соответствии с церковными канонами, или вопреки им - это уже другой вопрос, который следует обращать к церковному священноначалию, а не к Ивану Грозному.игумен Алексий (Просвирин)

 

ВЫВОДЫ

1. Подавляющее большинство аргументов Г. Коробьина, которые он приводит в своей статье, по сути являются пересказом исторических учебников. Их научная, историческая ценность ничтожна.

2. Во всем комплексе исторических источников эпохи Иоанна IV нет никаких научно достоверных свидетельств личной жестокости Грозного царя и тех злодеяний, которые ему приписывают.

3. Не существует никаких канонически безупречных материалов, которые свидетельствовали бы о том, что Церковь разделяет расхожую версию о 'царе-садисте'. Строго говоря, сегодня Церковь оставляет за своими чадами полную свободу в суждениях о всех обстоятельствах царствования Ивана Грозного. Так что любые версии на сей счет пока есть не более как частные мнения отдельных лиц, но никак не позиция Церкви как таковой.

4. Наконец, главный вывод: не доверяйте пересказам книг Митрополита Иоанна, прочтите их сами и сделайте самостоятельные выводы.

Аминь.

ФОТО: игумен Алексий (Просвирин).

*   *   *