Русь Православная

номер 61-62 за июль-август 2002 г.

Дискуссионная трибуна

Георгий КОРОБЬИН,
преподаватель православной семинарии

ТРАКТОВКА ЛИЧНОСТИ ИВАНА ГРОЗНОГО
В КНИГЕ "САМОДЕРЖАВИЕ ДУХА"

 

Ключевым моментом в истории русского самосознания считается эпоха Ивана Грозного. Об этом сказано в самом начале книги: 'Русский народ в течение шести веков (с момента Крещения в Х веке по XVI век) вдумчиво и сосредоточенно размышлял о месте Святой Руси в мироздании, пока наконец в царствование Иоанна IV не утвердился в своем национально-религиозном мировоззрении'. Эпохе Грозного посвящена самая обширная по объему глава, и в ней, пожалуй, в наибольшей степени отразилось намерение совершенно по-новому объяснить 'белые пятна', научить читателей отличать добро от зла, 'настоящую духовность от лукавой подделки'.


В главе доказывается, что разговоры о 'свирепости', 'жестокости царя', ужасах опричнины - дань русофобской риторике, а такие факты, как заключение семи браков, убийство сына Ивана, убиение священномученика митрополита Филиппа и преподобномученика Корнилия
- все это 'заурядные выдумки', мифы и легенды.

На примере Ивана Грозного проходит обучение читателя отличать добро от зла: добро - это 'мягкий и незлобивый, благочестивый' царь Иван Грозный, зло - это бояре, те 'гниющие, бесполезные члены, которые царь, как хирург, отсекал от тела России' (с. 162), кто мешал ему 'настроить русское общество в унисон с требованиями христианского мировоззрения' (с. 163). На этом поприще главной задачей было создать образ царя-праведника, 'игумена всея Руси', творца стихир, жизнь которого проходила в постоянном общении со святыми, в подвижничестве, среди 'братии'-опричников в устроенном им в Александровской слободе 'монастыре в миру'.

Все, что сказано в книге, освящено еще и тем, что на обложке стоит имя глубоко уважаемого архипастыря Православной Церкви, ныне покойного митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна. Однако в книге в целом и в ключевой главе об Иване Грозном много спорного, что, впрочем, вполне естественно. Посему я позволю себе высказать ряд соображений не о концепции книги, но об объяснении одного 'белого пятна' - эпохи Грозного.

Приступая к чтению книги, где сказано, что русская история будет изложена именно с церковно-православной точки зрения, мы вправе ожидать, что автор обратится именно к церковным источникам. Таковыми могли бы стать: во-первых, службы святым, пострадавшим до смерти во времена Грозного или обличавшим его; во-вторых, их жития, написанные духовными людьми и одобренные Церковью; в-третьих, сочинения по истории Церкви, написанные православными авторами, например митрополитом Макарием (Булгаковым) или М. В. Толстым.

Но эти ожидания не оправдываются: как это ни удивительно, но именно церковное предание и церковно-православное осмысление эпохи Ивана Грозного остаются вне поля зрения авторов книги. Если о них и упоминается, то с единственной целью - дать им иное толкование и в конечном счете дискредитировать их. Таким образом, дело вовсе не ограничивается пересмотром личности Ивана Грозного и переоценкой его деяний, но приводит к решительному пересмотру сугубо церковных событий.

Сколько жен было у царя Ивана Грозного, убил ли он сына, насколько он был благочестив или развратен - все это не имеет существенного значения для церковно-православного сознания. Но самочинный пересмотр церковного предания, запечатленного в житиях святых. в канонах, тропарях и кондаках, читаемых в дни их памяти, пересмотру основанный на произвольном толковании событий и выдвижении собственных версий в угоду выдвинутой 'концепции' о праведности царя, - такой пересмотр может привести и приводит к весьма душевредным последствиям.

Считаю нужным сказать о том, что сам митрополит Иоанн при жизни был знаком с вариантом этой статьи и был не против ее опубликования. Однако я имею основания считать, что книга не во всем объеме была написана Его Высокопреосвященством, что это плод коллективного труда, который получил его одобрение и его имя. Именно исходя из этого убеждения, в дальнейшем я употребляю слово 'авторы'.

Для удобства изложения разобьем факты на три разряда: 1) имеющие отношение к жизни Церкви; 2) относящиеся к личности Ивана Грозного и 3) к его государственной деятельности.

 

ЦЕРКОВНЫЕ СОБЫТИЯ

Эти факты изложены не в сочинениях светских историков, но запечатлены в годовом цикле богослужения (см. церковный календарь), в житиях святых и в сочинениях православных историков Церкви (см. 'Историю Церкви' митрополита Макария и М. В. Толстого). Они таковы.

1. 9 (22) января Церковь празднует память священномученика митрополита Московского Филиппа (Колычева), который по воле Ивана Грозного в 1566 году был лишен сана, сослан в тверской Отрочь монастырь, где и был умучен 23 декабря 1569 года опричником Малютой Скуратовым, заехавшим по приказу царя в обитель по дороге в Новгород.

2. 3 (16) июля Церковь вспоминает перенесение святых мощей святителя Филиппа из Соловецкого монастыря в Москву при царе Алексее Михайловиче, который написал покаянную грамоту, где просил прощения за грехи своего прадеда Ивана Грозного.

3. 20 февраля (5 марта) мы чтим память преподобномученика Корнилия, игумена Псково-Печерского монастыря, умученного самим Иваном Грозным у Святых врат обители в 1570 году после разгрома Новгорода и посещения Пскова.

4. О разгроме Новгорода в 'Истории Церкви' митрополита Макария читаем: 'Царь сам прибыл в Новгород и в продолжение шести недель (от 2 января до 13 февраля 1570 года) совершал свои страшные казни. Ограблены были не только жилища граждан, но и все монастыри, все церкви... До пятисот игуменов, иеромонахов, иеродиаконов и старцев были всенародно поставлены на правеж и по повелению царя забиты палицами до смерти, а потом развезены по своим монастырям для погребения. Всех священников и диаконов новгородских церквей заключили в оковы и ежедневно с утра до вечера секли на площади, требуя с каждого по двадцати рублей пени. Архиепископ Пимен, которого Иоанн называл главным изменником и виновником казней, постигших Новгород, подвергся крайнему поруганию: с него сняли святительские одежды... посадили на белую кобылу и привязали к ней ногами, вручили ему бубны и волынку и, как шута, возили по улицам города'. Ссылка - на Полное собрание русских летописей (далее ПСРЛ), т. 3, с. t54-169.

О том же написано и в 'Истории Церкви' М. В. Толстого и добавлено следующее: 'Но и здесь нашелся смелый обличитель неправды и злодейства - преподобный Арсений-затворник... Утомившись казнями и собираясь в Псков, Грозный царь пришел к затворнику - принять благословение и звать его с собою. 'Насытился ли ты кровию, зверь кровожадный? - сказал ему праведник. - Кто может благословить тебя, кто может молить Бога о мучителе, обпитом кровию христианскою? Много душ неповинных послал ты в Царство Небесное, а сам не узришь его'. Всю ночь праведник молился, а утром увидели его умершим'. С 1767 года его святые мощи почивают под спудом в Кирилловом монастыре, где местно почитали его память как святого.

5. О посещении Пскова читаем в житии другого праведника, святого Николая (Саллоса), Христа ради юродивого. Он сказал царю: 'Мяса не ешь, а людей губишь, и кровь христианскую пьешь, и суда Божия не боишься!' В древнем кондаке ему сказано: 'Чудотворец явися Николае, цареву державу и смысла свирепство на милость обратив'.

Грозный, устрашенный пророчествами юродивого, оставил Псков в покое и отправился в обитель Псково-Печерскую, которая при игумене Корнилии сделалась неприступной крепостью на западных рубежах России. Царь, увидев эти твердыни, заподозрил в них измену, мысль отделиться от Москвы. По свидетельству летописи и монастырскому преданию, царь собственноручно умертвил игумена Корнилия и ученика его Вассиана, почему и сказано в службе им: 'От тленного сего жития земным царем предпослан к Небесному Царю в вечное жилище'.

По приказанию Грозного был ввержен в темницу, сослан в Отрочь монастырь и затем умучен священномученик Филипп. Его свирепство (сотни убитых и замученных монахов и священнослужителей), его святотатственное ограбление святых Божиих церквей обличали и считали, что он 'пьет кровь христианскую', два праведника - преподобный Арсений в Новгороде и праведный блаженный Николай Псковский. Братия Псково-Печерского монастыря были свидетелями убиения царем преподобномученика Корнилия и его ученика Вассиана. Монахи не читают 'Самодержавие духа', а потому в Службе собора Псково-Печерских святых, написанной по благословению Духовного собора старцев уже в наше время, следуя монастырскому преданию, в истине которого ни у кого нет оснований сомневаться, мы читаем: 'К безумию склонися Царь грозный и смерти ты предаде; тем же и освятися твоею кровию обитель Псково-Печерская'.

 

ЛИЧНОСТЬ ИВАНА ГРОЗНОГО

Теперь рассмотрим факты, не имеющие прямого отношения к жизни Церкви, но, однако, безусловно важные как для оценки нравственного облика царя, так и сказавшиеся на судьбах всей страны. Так как главною задачей авторов 'Самодержавия духа' было доказать именно благочестие царя, то пересмотру подверглись не только жития святых, но и такие события, как:

1) убиение царем своего сына царевича Ивана;
2) семь браков царя;
3) его жестокость и число убиенных по его приказу людей,
4) непотребство опричников и жизни в Александровской слободе.

 

ГОСУДАРСТВЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО

Факты из этой области менее всего подверглись пересмотру и более всего - 'новому' с точки зрения авторов осмыслению. Сказано о боярстве, которое поголовно состояло из изменников и крамольников, о благодетельной роли опричников не только в деле уничтожения этих крамольников, но и в военном деле, а также о земских соборах. Такое изложение можно встретить и в других исторических сочинениях, но в этом, пожалуй, наибольшей новизной и неожиданностью поражает несколько кровожадный или, если говорить мягче, хирургический, подход к истории народа.

Приступая к рассмотрению трактовки, предложенной авторами, мы должны вкратце сказать о тех источниках, которыми они пользовались. Об этом мы узнаем из списка литературы и из раздела под названием 'Историография эпохи: ложь и правда'. В нем авторы отмечают, что русские дореволюционные историки, православные лишь 'по паспорту', забывшие истины веры, о многом в исторических сочинениях умолчали, пользовались без критики негодными источниками - сочинениями иностранцев. Но, замечают они, 'аще сии умолчат, камение возопиет' (Лк. 19, 40). И 'камни возопили'. Ими оказались: народник, близкий к террористической организации Н.К. Михайловский, советский академик С.Б. Веселовский и ортодоксальный марксист-ленинец Даниил Натанович Альшиц.

Другой советский историк, Р. Г. Скрынников, в своей книге 'Царство террора', замечательной своей фактологической полнотой, не удержался и проявил 'традиционную концептуальную беспомощность'...

Начнем с фактов церковной истории. Их опровержение начинается не сразу, но после некоторой подготовки читателя, которому, возможно, известны вопиющие к Небу факты убиения святых, монахов и священников Иваном Грозным. Чтобы переломить возникшее в связи с этим предубеждение, авторы, во-первых, рассказывают о его подвижнической жизни в Александровской слободе, во-вторых, о том, что он сочинил две стихиры (а большая часть 'сочинителей богослужебных текстов прославлены как святые'), и, в-третьих, что у царя было особое и постоянное общение со святыми, преподобными, иноками, юродивыми, странниками.

По поводу подвижничества и благочестия жизни царя в Александровской слободе нам сообщают, что он удалился туда от шума, суеты и неизбежного лицемерия столичной жизни, а в слободе устроил некое подобие монастыря. Они пишут: 'Слобода, собственно, была монастырем в миру. Несколько сотен (около тысячи. - Г. К.) ближайших царских опричников составляли его братию, а себя Иоанн называл 'игуменом всея Руси'... Опричная 'братия' носила монашеские скуфейки и черные подрясники. Жизнь в слободе, как в монастыре, регулировалась общежительным уставом, написанным лично царем'. Далее сообщаются сведения, часто приводимые даже в советских учебниках: 'Сам звонил к обедне, в церкви пел на клиросе, читал жития святых во время братской трапезы'.

Не издевательство ли над представлениями православных людей уверения в благочестии и подвижничестве человека, который ко времени отъезда из Москвы был уже четыре раза женат, затем уже без благословения Церкви женился еще три раза, при этом предыдущих жен насильно постригал в монахини? Допустимо ли опричников, которых в народе называли 'кромешниками' и считали слугами сатаны, изображать благочестивыми монахами, которые за трапезой слушают жития святых? Карамзин пишет: 'Они ездили всегда с собачьими головами и метлами, привязанными к седлам, в ознаменование того, что грызут лиходеев царских и метут Россию'. Характерно, что авторам известно о мерзком одеянии 'кромешников', но они видят в нем 'символ ревностного служения' и при этом приписывают его изобретение 'проворному народному уму'.

Чтобы 'настроить' читателя на определенный лад, авторы приводят целую серию примеров общения Ивана Грозного со святыми, но совсем не те, что перечислены выше, а вышеприведенные толкуются с прямо противоположным значением. Говорится о том, что Иоанна и его супругу Анастасию особенно любил преподобный Антоний Сийский, умерший в 1556 году. О том, что при погребении Василия Блаженного царь сам вместе с боярами нес его гроб, тоже в 1556 году. То есть за 8 лет до опричнины. Что же касается убиения священномученика Филиппа, то дело изображается так. Будто интригу против митрополита Филиппа затеяли архиепископ Пимен (тот самый, над которым по приказу царя издевались в Новгороде) и другие духовные лица. Состоялся суд, царь пытался защитить святителя. Что в Отрочь-Успенском монастыре он был убит не Малютой Скуратовым, а все теми же злоумышленниками: 'Малюта уже не застал святителя в живых'.

В примечании к изложению этих событий на с. 160 вместо ссылки на источники мы находим следующий комментарий: 'Иоанн, чрезвычайно щепетильный во всех делах, касающихся душеспасения, заносил имена всех казненных в специальные синодики... (выделено мною. - Г.К.). Имени святителя Филиппа в них нет. Нет по той простой причине, что никогда никакого приказа казнить митрополита царь не давал. Эта широко распространенная версия при ближайшем рассмотрении оказывается заурядной выдумкой, как, впрочем, и многие другие 'свидетельства' о 'зверствах' Грозного царя'.

Похоже, нам дают понять, что занесение в синодики им же казненных без суда и следствия людей мы должны воспринимать как еще одно доказательство его 'благочестия', а возможно, и казни были всего лишь способом спасти заблудшие души. Эта мысль уже высказана на с. 155: 'Царь не желал казненным зла, прося у Церкви святых молитв об упокоении мятежных душ изменников и предателей'. Он, можно сказать, избавлял их от возможной измены и предательства и всех 'переселял в Царство Небесное'.

Что же касается формальной стороны дела, то отсутствие имени святителя Филиппа в сохранившихся синодиках, во-первых, не доказывает того, что его не было в несохранившихся, а во-вторых, что же нам делать тогда с грамотой царя Алексея Михайловича? Ни он, ни составители жития и службы святителю Филиппу не сомневались в том, что он был умучен Малютой Скуратовым и именно по приказу царя. В противном случае царь Алексей Михайлович не стал бы просить пред мощами святителя прощения своему предшественнику на престоле. Во всяком случае, если у кого-либо появились новые документы по этому делу, то следует дождаться соборного решения, которое бы изменило службу священномученику и объявило всему народу церковному, что все это было 'заурядной выдумкой'.

Расправившись с 'версией' об убиении святителя Филиппа, авторы продолжают создавать образ благочестивого царя. На их пути остались теперь те, кто недвусмысленно обвинял царя в пропитии христианской крови, кто называл его мучителем и зверем. Таковыми были преподобный Арсений в Новгороде и блаженный Николай в Пскове. Называя новгородский разгром 'расследованием' и оправдывая его тем, что Иван Грозный пошел на Новгород не только из-за предполагаемой измены, но и с целью истребить ересь жидовствующих, авторы пишут: 'Царь оставался верен привычке поверять свои поступки советом людей, опытных в духовной жизни... он не раз посещал преподобного Арсения... без гнева выслушал обличения затворника и пощадил его монастырь, свободный от еретического духа'. Во-первых, не приведены обличения преподобного Арсения, во-вторых, мы должны понимать дело так, что пятьсот казненных Иваном Грозным игуменов, иеромонахов и иеродиаконов были заражены этим самым еретическим духом, что им же были заражены все ограбленные царем церкви, что и подвергшийся немыслимому поруганию архиепископ Пимен тоже был жидовствующим. Но если это так, то в чем обличал Ивана Грозного не подверженный ереси преподобный Арсений, а затем столь же чистый от подозрений блаженный Николай? Или нам следует сомневаться во всех приводимых в житиях словах и событиях?

Завершая работу по созданию образа благочестивого царя, авторы пишут: 'Приняв на себя по необходимости работу самую неблагодарную, царь, как хирург, отсекал от тела России гниющие, бесполезные члены... В отличие от историков, народ верно понял своего царя и свято чтил его память'. А далее о почитании Ивана Грозного простым людом совершением панихид на его могиле в Кремле. Таким образом, видимо, нас готовят к канонизации царя-подвижника, жившего по уставу монастырскому в Александровской слободе, где звонил к. заутрене и пел на клиросе, царя, которого оклеветали русские историки и заезжие иностранцы, который с помощью столь же благочестивых 'монахов'-опричников 'просеивал всю русскую жизнь, весь ее порядок и уклад' и был так щепетилен в деле спасения человеческих душ, что 'отсекал эти гниющие, бесполезные члены' и тщательно при этом заносил их имена в синодики.

Кстати, скажем и о синодиках. Надо сказать, что любители оправдывать всеми правдами и неправдами творимые тиранами злодеяния придумали ряд 'прямо устрашающих мер. Так, все, кто смеет пикнуть о неправедности бессудных казней Грозного царя, автоматически попадают в число людей, неправославно мыслящих, потому что не хотят понять государственного смысла в его деяниях. При этом сам факт казней не отрицается, но утверждается, что 'слухи о них сильно преувеличены', да и к тому же они были 'вынужденными'. 'Мягкий и незлобивый по природе, царь страдал и мучился, вынужденный применять суровые меры', - читаем мы. Сознавали ли сами 'гниющие, бесполезные члены', среди которых было немало женщин и детей, свою малочисленность и вынужденность своего убиения, остается неизвестным.

Зато историки уже давно по синодикам подсчитывают число казненных. Так, по подсчетам Р. Г. Скрынникова, их было 3000-4000 человек. Авторы, приведя эти цифры, пишут: 'С момента учреждения опричнины до смерти царя прошло тридцать лет'. На самом деле не тридцать, а двадцать - с 1564 по 1584 год, но это уже мелкие придирки. Затем они делят 3000 на 30 и получают 'всего-навсего' '100 казней в год, учитывая уголовных преступников. Судите сами, много это или мало'. По мне - так очень много, а при более точном расчете в два раза больше - в среднем по 200 человек в год. Но ведь это только известных поименно, а о многих других сказано просто: 'Их же имена Бог весть'.

Эти другие - тысячи боярских слуг, крестьян и монахов, которые были убиты вместе с заподозренными в измене боярами и настоятелями монастырей по приказу 'игумена всея Руси' его 'братией'-опричниками.

Однако и это не самое главное в подобного рода изысканиях. Ужели не стыдно делать такие подсчеты и говорить о невинно убиенных с точки зрения 'средних цифр'? Жизнь каждого из них была дарована Богом, а отнята человеком, который вообразил, что 'властию сана подобен Богу'.

После написания 'иконы' царя авторы приступают к разоблачению других 'заурядных выдумок'. Нельзя же оставить читателя в подозрении, что царь Иван Грозный имел семь жен и убил собственного сына. То и другое никак невозможно объяснить с позиций государственной пользы и православного мировоззрения. Раз нельзя объяснить и трудно оправдать, то следует отрицать вовсе, как это уже сделано по отношению к явно невинно убиенным святым Филиппу и Корнилию.

Что касается семи жен, то с ними вопрос решается очень просто. Делается это в разделе 'Историография', где сказано, что 'русские историки восприняли легенды и мифы о царствовании Иоанна Грозного так некритично, да и в фактической стороне вопроса не проявили должной осторожности'. После этого читатель вправе ожидать, что появились какие-то новые данные и в фактической стороне будет проявлена осторожность. Как пример неосторожности приводится 'заявление Карамзина' о числе погибших в Москве. во время нашествия Девлет-Гирея в 1571 году, а именно - около 800 000 человек сгоревших и более 100 000 пленников. Это не 'заявление Карамзина', а сведения, приведенные в летописях. Вот как комментируются эти цифры: 'Эти утверждения не выдерживают никакой критики - по всей Москве не нашлось бы и половины 'сгоревших', а число пленных Девлет-Гирея вызывает ассоциацию со Сталинградской операцией Великой Отечественной войны'.

Сразу после этого 'разоблачения' делается заключение о сомнительности сообщения о семи женах, возможно, потому, что в том и в другом случае мы имеем дело с завышением числа, в первом случае - сгоревших и пленных, во втором - жен. Что касается завышения числа сгоревших и плененных, то Карамзин добросовестно сообщает то, что написано в летописи. Историки хотя и выражают сомнения в этих цифрах, но не видят в них никакого злоумышления или следов русофобии.

Трудно уловить связь разоблачения некритичного Карамзина с последующим утверждением о сомнительности 'седмибрачия'. Приходится считать этот переход не совсем корректным приемом для убеждения читателя с помощью доказательства по аналогии: раз Карамзин некритично подошел к сообщению летописи о числе погибших, то и сообщение о семи женах выглядит сомнительно. Замечу, что имена этих жен и даты заключения с ними браков известны и ни у кого не вызывают сомнения. Так, например, достоверно известно, что в 1572 году царь Иван Грозный просил разрешения на четвертый брак (см.: Митрополит Макарий. Т. 4 (1), с. 173), в который он уже вступил самовольно. Архиереи вопреки существующим правилам (за четвертый брак полагается проклятие) царю этот брак разрешили, но при этом наложили на него трехлетнюю епитимью - в храм не входить и не причащаться.

'Благочестивый' царь нарушил епитимью через несколько месяцев, а четвертая жена была через два года насильно пострижена в монахини. На последующие браки разрешения не брал, но всех остальных жен насильно постригал в монахини. Последняя, седьмая жена его,- Мария Федоровна, дочь окольничего Федора Нагого, вышла за царя в сентябре 1580 года, родила царевича Дмитрия 19 октября 1583 года, быв царю уже 'не угодною'. Ровно через пять месяцев, 18 марта, царь умер.

Продолжим наше рассмотрение. Почему сообщения о семи женах 'выглядят сомнительными', в книге 'Самодержавие духа' не указано, а потому смею предположить, что они были высказаны в расчете на доверчивого читателя, которому недосуг проверять сообщаемые в книгах сведения. На ту же доверчивость рассчитано разоблачение еще одной легенды, за которую выдается тоже известный факт - сыноубийство. К вопросу о сыноубийстве авторы переходят сразу после подробного рассказа об иезуите Антонии Поссевине, который не был свидетелем происшедшего, но оставил описание слухов по этому поводу. Далее высказывается предположение о естественной смерти царевича Ивана, имеющее, по мнению авторов, документальную основу. Помню, при первом чтении этого места у меня дух захватило: нашли документ и сейчас докажут на основе документов такой важный факт. К сожалению, оказалась, что 'документальная основа' свелась к сообщению о вкладе царевича Ивана в Кириллов монастырь в 1570 году, когда ему было 16 лет. Приводится обычная во вкладных грамотах формула: 'Ино похочет постричися, царевича князя Ивана постригли за этот вклад, а если, по грехам, царевича не станет, то и поминати'. Отсюда делается два вывода - о его болезненности и о его благочестии.

Эти сведения авторами расцениваются как прямые свидетельства естественной смерти царевича, а о косвенных говорится ниже: 'Косвенно свидетельствует о смерти Ивана от болезни и то, что в 'доработанной' версии о сыноубийстве смерть его последовала не мгновенно после 'рокового удара', а через четыре дня. Эти четыре дня, скорее всего, время предсмертной болезни царевича'. Был ли все-таки если не роковой, то простой удар царевича в висок - авторы не уточняют, точно так же, как не указывают на характер предсмертной болезни. Зато далее начинается та же история, что и с Грозным: говорится о 'неотмирности' царевича, об уходе его от мирской суеты, о стремлении его души к Богу. Доказательством служит житие и служба преподобному Антонию Сийскому, написанные царевичем Иваном в 1578 году.

Если ограничиться представленными в 'Самодержавии духа' сведениями, то можно без содрогания читать о 'высоте духовной жизни, которая была очевидна'. А если заглянуть в справочники и узнать, что этот молодой человек в 1571 году постриг насильно первую жену Евдокию Сабурову, затем женился на второй, Пелагее Солововой, и затем тоже постриг ее насильно, взяв в жены третью жену, Елену Шереметеву, то в безупречности сына Ивана Грозного можно и усомниться. Ко времени его убиения отцом царевичу было тридцать лет, из которых двадцать он провел в Александровской слободе, в походах вместе с отцом на Клин, Торжок, Новгород, где участвовал в казнях и разгромах. Вместе с отцом в 1570 году производил страшные казни на Красной площади. Три раза женился и двух жен постриг насильно в монахини.

Итак, мы рассмотрели основные факты, которые подверглись пересмотру в главе об эпохе Иоанна Грозного. Вполне вероятно, что и в других главах найдутся подобные искажения и безапелляционные расправы с 'заурядными выдумками'. Хотелось бы пожелать читателям книги 'Самодержавие духа' подходить и к самому осмыслению, и к сообщаемым фактам с некоторой долей осмотрительности и поверять их церковным преданием.

*   *   *